изучать. Ну а дальше мои возможности не простираются. Соседи на меня и так все косо смотрят, мол, я своих крестьян балую. Вот я и решил купить небольшую машину аглицкого производства, чтобы книжки печатать для народа. Благо тщанием Петра Алексеевича, государя нашего великого, в России новый шрифт был введён. По сравнению со старой, церковнославянской кириллицей он и проще, и понятней намного стал. Россия сразу такой рывок в образовании сделала, что его сравнить можно только с прорубленным окном, коим Альгаротти, италийский писатель, книжку которого я мечтаю на русском языке издать, выход к Балтийскому морю назвал. Для меня самым главным в указе Петра о введении нового шрифта было вот что: «Сими литерами печатать исторические и манифактурные книги». Вы понимаете, это означает, что новый шрифт предназначен для любых книг, помимо церковных. А с той кириллицей пусть теперь священнослужители воюют. Я даже себе представить не могу, как они в ней разбираются. Совершенно нечитаемое письмо с ней получается. Но ведь народу и церковные книги нужны, вот я и осмеливаюсь – не всегда, конечно, а лишь иногда – печатать гражданским шрифтом некоторые книги, имеющие отношение к религии. Ведь нельзя же жития святых полагать богослужебными книгами. А ещё в большей степени это должно относиться к книгам с духовно-нравственными и нравоучительными текстами. Вот я и занялся их изданием. Другое издавать мне пока цензурный комитет не дозволяет. Но чем я беру? Та машина печатная, которой я обзавёлся, дозволяет печатать немецкие потешные листки, которые иногда фряжскими именуют. Ведь что получается, вы сами посмотрите да разберитесь. Патриарх Аким запретил везти из Германий всякие листки с католическими сюжетами, а у них иных и нет совсем. Что это значит? А значит это, что, если я напечатаю интересную и поучительную историю, в картинке изображённую, и продам её русскому мужику, то, с одной стороны, указ патриарха не нарушу, а с другой – благую вещь сделаю. Людей и повеселю, и немного их образованием займусь.
Тихон, пока Пётр Петрович свою речь держал, чай маленькими глоточками пил да довольно покряхтывал, мол, вкусно очень и пользительно, а затем перевернул кружку вверх дном и сказал:
– Ой, и куда это всё подевалось? – и сам засмеялся своей же шутке. – Ладно, шучу я, очень вкусный у вас чай, Пётр Петрович, получился. Пил бы его да пил, но грехи наши не позволяют. Придётся дальше бежать, но вы обещали поведать, что это за чудо дивное – то, что вы самоваром назвали. Да и название-то прямо сказочное получилось. Вот к скатерти-самобранке да ковру-самолёту с сапогами-самоходами теперь и ваш самовар добавить следует. – И он вопросительно на хозяина посмотрел.