самого высокого уровня в необходимости столь знакового события. Чтобы организовать эту поездку мы вышли на министра культуры Джека Лэнга, который обратился к своему советскому коллеге, но Москва наш выбор не поддержала. Советские чиновники хотели отправить за границу совсем других музыкантов и не во Францию, а в Германию или США. Один советский дипломат даже сказал мне, что Цою нельзя оформить документы на выезд, потому что у него нет прописки. Мне так же объясняли, что нельзя приглашать немытых бездельников из «АукцЫона», поэтому пришлось глушить чиновников МИДа бесконечными объяснительными записками. В результате Ролан Дюма, наш министр иностранных дел, написал напрямую Шеварднадзе, после чего ОВИР все-таки принял Белишкина и других администраторов выбранных нами групп. Отдельной проблемой было потом собрать всех этих музыкантов, и удостовериться, что они зашли на борт самолета «Эр Франс». Мы так же потребовали, чтобы артистов не сопровождали «люди в штатском» – «Ва-Банк» и «Звуки Му» были в Германии за два месяца до этого, и их там повсюду сопровождали агенты. Во всей этой истории, как и в знакомстве, группами за два года до описываемых событий, основную роль сыграла Натали Минц. Если я был «ушами» нашей команды, то она была ее «носом», ну и мы вместе с братом Натали Николя Минцем были также «глазами» и «голосом». Но без ее нюха, ее женского чутья мы никогда бы не вышли на нужных людей, никогда бы не заметили вовремя препятствий, и не услышали бы правильных записей. Я занимался эстетической стороной вопроса, придумывал художественную часть проектов, делал историческое обоснование, предлагал политическую аргументацию нашим дипломатам и чиновникам. Николя переводил меня на язык журналистов, договаривался о датах концертов, а Натали была идеальным фронтменом для создания полноценного мифа. В тот период мы ощущали себя частью истории, не сомневались ни секунды в том, что делаем все правильно и отважно рвались вперед. Помню, как мы весьма резко разговаривали с министрами и руководителями аппаратов, мы ничуть не робели, потому что были преисполнены чувства, что под нашим натиском сдвинется с места мировая система координат. С русскими артистами нас тогда роднило именно отсутствие пиетета к мировой системе, мы были как бы вне всего и не собирались подчиняться никаким правилам. Самыми несгибаемыми и уверенными в себе были Цой с Гурьяновым. То есть в определенном смысле мы все были похожи, поэтому наше самолюбие иногда входило в противоречие с самолюбием русских. Все были резкими, амбициозными и считали себя истиной в последней инстанции. Конечно, сейчас эта уверенность в себе кажется инфантильностью, но она оправдана историей России: то, что мы говорили тогда было правильным, ибо таковым остается и сейчас, 25 лет спустя. Как и тогда слышна в песнях Цоя истинность, и ничуть его музыка не устарела. Лишь результат нашей деятельности оказался разочаровывающим: мир не перевернулся, парадигма не изменилась…121