разумная индивидуальная воля, то правовое принуждение оказывается невозможным; оно есть и всегда будет только голым насилием[274]. При ближайшем рассмотрении нетрудно убедиться, что человек, каким его изображает анархистская теория, представляет собой безжизненную естественно-правовую схему человека, определяемого исключительно сознательными мотивами, с самого начала духовно-зрелого, – старого библейского Адама, нашедшего здесь свое последнее надежное убежище. Но на этом Адаме не тяготеет грехопадение, и он может спокойно продолжать в своих потомках свое рационалистическое существование в обществе, не знающем государства. Но и в той формулировке, которую дают этой анархистской идее социалисты, признающие государство только историческим эпизодом, она страдает тем же рационалистическим оптимизмом, усматривающим основу общества в бесчисленном множестве бесплотных манекенов с одинаковым, всегда неизменным нормальным этическим содержанием, – в выдрессированных для свободы, всегда трудолюбивых и коллективистически настроенных людях. Никакая теория не может, однако, уничтожить факта существования людей, стоящих ниже нормального этического уровня, вследствие чего и в социалистическом обществе будущего неизбежно преступление. Если бы право частной собственности на орудия производства было превращено в коллективную собственность, то все-таки существовало бы еще множество преступных вторжений в сферу личных прав и свободы, и прежде всего недобросовестное отношение к общественному труду. Социалистическое общество не могло бы, далее, обойтись без наделенных правом повелевать руководителей экономическим производством, принудительная власть которых против сопротивляющихся должна бы быть еще значительно большей, чем власть современного государства, вследствие увеличения социальной ценности индивидуальной деятельности. Все фразы о свободном обществе и уничтожении государства, столь энергично проповедуемые новейшей социалистической литературой, представляются поэтому тщетными и только затемняют для непосвященных действительное положение дела.
Но если и допустить реальную возможность организации общества, основанной материально на чистой гармонии интересов, а формально – только на неюридических нормах оборота, то и тогда принудительная власть свободного союза по отношению к индивиду приняла бы только другие, более суровые формы, чем государственное правовое принуждение[275]. Союз, основанный постоянно на свободной воле его сочленов, никому не давал бы притязания на принятие его в члены союза, – и поэтому многие, по какой-либо причине неугодные другим, могли бы оставаться совершенно изолированными и таким образом осужденными на беззащитность. Затем, не только каждому должно было бы быть предоставлено выступление из свободного союза, но и всем членам, которые по какой-либо причине не захотели бы продолжать сношения с определенным лицом, должно было бы быть
Это правильно отметил Bernatzik, Der Anarchismus, в Schmollers Jahrb. XIX, стр. 15 слл.
275
Stammler, Theorie des Anarchismus, в соответствии с его учением об условной норме, обосновывает правопорядок на совершенно второстепенном моменте, – а именно на том, что при его отсутствии недееспособные оставались бы исключенными из общества. Но этот аргумент отпадает, как только мы приходим к убеждению, что действие неюридических социальных правил не зависит необходимо от согласия членов общества. Родительская любовь, гуманные убеждения, практические соображения приводят к тому неюридическому и не условному правилу, что следует заботиться о недееспособных. С точки зрения Stammler’a вообще не может быть поэтому доказано «право права». В его Wirtschaft und Recht, стр. 551 слл., он, впрочем, обосновывает уже право иначе и более соответственно как необходимое средство для общеобязательной закономерности социальной жизни людей (в частн., стр. 557).